Зверь именуемый кот

Эту притчу я как то прочитала в книге Леонида Соловьёва Повесть о Ходже Насреддине

У стены караван-сарая у дороги, прямо на солнцепеке, сидела нищая старуха — цыганка из племени «люли» — наиболее презренного среди всех цыганских племен. А мальчишки с хохотом и кривляниями дразнили ее, выкрикивая разные обидные прозвища а швыряя комочками сухой земли.

Многотысячный базар вокруг — для нее пустыня… нет, хуже, ибо он полон к ней презрения и враждебности. За что? Она всегда сгорблена и всегда озирается, потому что всегда ожидает удара: плетью, словом или смехом — все равно! Кроме черного кота, у нее нет никого ; так они и живут вдвоем — оба старые, бессильные, вечно голодные, всеми покинутые, близкие только друг другу во всем безграничном мире.

Как подойти к старухе, что сказать?
Мелькнула мысль: бросить ей кошелек и удариться в бегство.
Но это было несовместимо с торжественностью минуты. По дороге мимо старухи проходили разные люди,— никто не подал ей ни гроша, ни куска черствой лепешки.

Волнуясь и запинаясь, он изложил старухе свой замысел против Большого Бухарца.
Она слушала сначала с любопытством, потом
— с доверием и под конец заплакала от умиления.

— Сам аллах послал мне тебя, дабы утешил ты мою бесприютную старость!

Умом ты — неслыханный плут, если бы ты родился в нашем племени, то, конечно, сделался бы верховным вождем. Сердцем же ты — чистый праведник; дай Бог, чтобы и дальше твой ум всегда находился в подчинении у сердца.
Замысел маленького Насреддина требовал предварительных расходов — таньга пятнадцать, даже немного больше.

Старуха прониклась к мальчику таким доверием, что без колебаний вручила ему деньги, добыв их откуда-то из самых сокровенных глубин своих грязных лохмотьев.
— Это — последние,— сказала она. Рука ее дрожала.
— Не тревожься, бабушка, они вернутся к тебе с прибылью,— ответил маленький Насреддин.

Сначала он направил стопы на Китайскую площадь, где торговали различным старьем; там за сходную цену — полтаньга — он купил старую поломанную деревянную клетку, довольно большую — из тех, в которых чайханщики держат кекликов — горных куропаток, ценимых за свое кудахтанье, напоминающее звон стекла. Затем мальчик направился в древопо-делочный ряд, нашел мастера, взявшегося починить клетку,
— на это ушло еще полтаньга.

Третьи полтаньга были уплачены красильщику, расписавшему клетку всеми красками, что нашлись в его лавке,— зеленой, синей, красной, желтой и белой. Напоследок расщедрившийся красильщик опоясал клетку сверх уговора широкой золотой каймой, воскликнув при этом:
— Теперь, мальчик, тебе осталось только поймать жар-птицу с алмазным пером в хвосте!
— Она уже поймана,— ответил Насреддин.

—- Жар-птица, какой не видели еще в Бухаре: о четырех лапах и в черной шерсти.

…Вручив клетку старухе (она всплеснула руками при виде такого великолепия), маленький Насреддин снова пошел на базар.
На этот раз — вернулся лишь к полудню:
— Идем, бабушка, все готово.
Старуха кряхтя встала, взяла на руки полусонного кота, вяло приоткрывшего желтые глаза, мальчик взял клетку — и они пошли.
Остановились они вблизи Китайской площади, на перекрестке трех дорог.

Здесь начинались три самых людных торговых ряда: ткацкий, обувной и скобяной. Немного в стороне от скрещения дорог старуха увидела небольшую палатку — камышовые циновки, укрепленные на четырех жердях. Два входа — один напротив другого — прикрывались занавесками из грубой небеленой холстины.
Возле палатки сидел ее зодчий — какой-то базарный старик; получив от Насреддина две таньга, он с благодарностями удалился.

Мальчик повел старуху внутрь палатки.

Там был вкопан столб с прибитой к нему сверху широкой доской — возвышение для клетки. Больше ничего в палатке не было. Свет падал сверху сквозь дыру в крыше.
— Побудь здесь, бабушка,— сказал Насреддин.— У меня есть еще одно дело — последнее.
Покинув старуху, он устремился в глубину сапожного ряда, затем, переулком, к водоему Ески-Хауз, где в тогдашние времена сидели базарные писцы, составители всевозможных прошений и жалоб, а преимущественно — доносов.
Это было самое вздорное, самое склочное и сварливое место на всем базаре; здесь всегда стояли споры, взаимные обличения, руготня, попреки, похвальба « неслыханное безудержное вранье,
от которого мутился разум.

Кругом хихикали, хохотали, фыркали, подхрюкивали на разные голоса. Скрюченный, похожий на «мим» писец весь перекосился и заскрежетал зубами, готовясь достойно ответить. Маленький Насреддин не стал дожидаться его ответа и прошел мимо. Не без труда разглядел он среди этого самума злобы одного пожилого писца, не принимавшего участия в общей склоке,— да и то не по благоразумию и кротости, а по другой, весьма тонкой причине.

Когда маленький Насреддин подошел к нему, он как раз записывал. «Яичество»,— шептал он, скрипя тростниковым пером,— и такая прошлась в углах его тонких губ, такая тихая, змеиная, зловеще-радостная усмешка, что по ней безошибочно заранее можно было определить вкус той яичницы, которую намеревался он изготовить для кого-то в ближайшем будущем из этого «яичества». Подняв глаза на маленького Насрединна, он спросил:
— Чего тебе нужно, мальчик?
— Мне нужна коротенькая надпись — тушью, на китайской бумаге.

Совсем коротенькая.
— Коротенькая надпись! — воскликнул писец, обрадовавшись доверителю, да еще такому, перед которым — по младолетию и неопытности его — можно во всю ширь безоглядно распустить павлиний хвост вранья.

— Возблагодари же, мальчик, судьбу, которая привела тебя ко мне, ибо никто лучше меня во всей Бухаре не пишет именно кисточкой, именно тушью и как раз на китайской бумаге!
Когда я был правителем дел Большего дивана в Багдаде и носил на своем парчовом халате знак Большого Льва — золотой знак, осыпанный алмазами, пожалованный мне самим калифом…

Маленькому Насреддину пришлось выслушать его вранье все до конца, нам же нет в этом никакой нужды, тем более что каждый многократно сам слышал нечто подобное.
Такое вранье о своем прошлом величии вечно среди людей, сброшенных на дно жизни, и сопровождает все поколения, оставаясь одним и тем же в своей сущности.

Рассказав о превратностях судьбы, о коварствах врагов и на этом закончив, писец вопросил:
— Какая тебе нужна надпись, мальчик? Говори —и я тебя осчастливлю.
— Всего три слова,— сказал маленький Насреддин.— Большими буквами: «Зверь, именуемый кот».
—Как? Повтори… «Зверь, именуемый кот»? Гм…

Писец поджал губы и устремил на мальчика пронзительный взгляд своих остреньких цепких глаз:
— А зачем, скажи, понадобилась тебе такая надпись?
— Кто платит, тот знает, за что он платит, —уклончиво ответил Насреддин.
— Какова цена?
— Полторы таньга,— последовал ответ.
— Так дорого? Всего три слова!
— Зато — какие слова! — отозвался писец.—Зверь!..
— Он сделал таинственно-зловещее лицо.—Именуемый!,.— Он прошептал это слово, придав ему какой-то преступно-заговорщицкий оттенок.— Кот!..— Он вздрогнул и отпрянул всем телом, как бы коснувшись змеи.

— Да кто же тебе возьмется за такую работу дешевле?
Пришлось маленькому Насреддину согласиться на цену в полторы таньга, хотя он так и не понял, в чем состоит опасная глубина его надписи.
Писец вытащил из-под коврика кусок желтоватой китайской бумаги, ножом обрезал его, вооружился кисточкой и принялся за работу, сожалея в душе, что из трех слов, порученных ему, нельзя, при всей его ловкости, выкроить ни одного для доноса.
На обратном пути маленький Насреддин задержался только в обувном ряду, где сапожным клеем наклеил надпись на гладко выструганную дощечку.

Повешенная перед входом в палатку, она имела весьма приманчивый вид.
—Теперь, бабушка, собирай деньги,— сказал маленький Насреддин. Кот, посаженный в клетку, был уже водворен внутрь палатки и нудно-тягуче мяукал там, скучая в одиночестве. Старуха со своим черепком расположилась у входа.
Маленький Насреддин встал от нее в трех шагах, поближе к дороге, набрал полную грудь воздуха и завопил так звонко, так пронзительно, что у старухи нестерпимо зачесалось в ушах.
—Зверь, именуемый кот! — кричал Насреддин, покраснев и приседая от натуги.
— Находящийся в клетке!
Он имеет четыре лапы! Четыре лапы с острыми когтями, подобными иглам! Он имеет длинный хвост, свободно изгибающийся вправо и влево, вверх и вниз, могущий принимать любые очертания — крючком и даже колечком! Зверь, именуемый кот! Он выгибает спину и шевелит усами! Он покрыт черной шерстью! Он имеет желтые глаза, горящие в темноте подобно раскаленным угольям!

Он издает звуки — противные, когда голоден, и приятные, когда сыт!
Зверь, именуемый кот! Находящийся в клетке, в прочной надежной клетке!

Каждый может его созерцать за два гроша без всякой для себя опасности! В прочной надежной клетке! Зверь, именуемый кот!..
Прошло не более трех минут, как его усердие было вознаграждено. Какой-то базарный зевака, вышедший из скобяного ряда, остановился, послушал и повернул к палатке. По виду это был подлинный двойник Большого Бухарца, только меньше ростом,— его младший брат, такой же толстый, румяный, с таким же вялым и сонным взглядом.

Он приблизился вплотную к Насреддину и, расставив руки, остолбенел. Его толстое лицо начало медленно расплываться в тягучей бессмысленно-блаженной улыбке, глаза остановились и остекленели.
—Зверь, именуемый кот! — надрывался прямо в лицо ему Насреддин.— Сидит в клетке! Два гроша за созерцание!
Долго стоял Малый Бухарец, внимая в тихом и бессмысленном упоении этим воплям, затем подошел к старухе, порылся толстыми пальцами в поясе и бросил в ее черепок два гроша. Они звякнули.

Голос маленького Насреддина пресекся от волнения. Это была победа. Малый Бухарец откинул занавеску, шагнул в палатку.
Насреддин затих, ожидая с замирающим сердцем его обратного появления.
Малый Бухарец оставался в палатке очень долго. Что он там делал — неизвестно; должно быть — созерцал.

Когда он вышел — на лице у него обозначались растерянность, обида и недоумение,— словно бы там, в палатке, надевали ему на голову сапог и пытались накормить мылом.

Опять подошел он к маленькому Насреддину, возобновившему свои вопли, опять, расставив руки, остолбенел,— только теперь на его лице вместо блаженной улыбки отражалась какая-то смутная тревога ума.
Он догадывался, что его провели, но каким способом — понять не мог.

С тем Малый Бухарец и удалился.
А возле палатки уже были трое новых и громко ссорились — кому первому созерцать зверя.
Эти оказались подогадливее: последний, выходя из палатки, заливался безудержным смехом. А так как любому одураченному свойственно желать, чтобы все другие не оказались умнее, то эти трое ни словом не обмолвились следующим двоим, стоявшим у входа. Созерцание зверя длилось весь день.
Его созерцали купцы, ремесленники, приезжие земледельцы, даже многоученые мужи ислама в белых чалмах с подвернутыми концами. Его созерцали до кормления, когда он издавал звуки противные, и после печеночного кормления, когда он уже никаких звуков не издавал, а вылизывался и вычесывал из своей шерсти блох. Палатка закрылась лишь с барабанами.
Старуха подсчитала дневную выручку. Девятнадцать таньга!

Первый же день окупил все расходы с лихвой, завтрашний обещал чистую прибыль. Жизнь старухи волшебно преобразилась.

У нее появился даже свой кров, ибо палатка была ее бесспорной собственностью. В палатке и осталась она ночевать. Кот, выпущенный из клетки, ходил с поднятым хвостом по углам, обнюхивая новое жилище. Маленький Насреддин кричал у палатки еще три дня, затем сказал старухе. что придется кого-то нанять ему взамен, ибо у него есть другие дела по дому. Наняли за три таньга в день одного старика, бывшего муэдзина. Этот кричал хотя и зычно, но слишком тягуче, на молитвенный лад,— пришлось купить ему барабан, рокотом которого он и перемежал свои крики для большей приманчивости.
Мальчик не забывал старухи: навещал ее каждую неделю. Встреча всегда бывала радостной для обоих.
Старуха уведомляла мальчика о возрастании своего богатства и неизменно предлагала ему половину. И неизменно он отказывался,— брал только одну таньга на сласти, чтобы не обидеть ее. Перед уходом мальчик заглядывал в палатку и созерцал. Кот, ежедневно кормимый печенкой, неузнаваемо раздобрел, вконец обленился и всегда спал на подушке, приобретенной для него. Мальчик открывал клетку и гладил кота, дивясь шелковистости шерсти; кот чуть-чуть приоткрывал один глаз, еле заметно шевелил хвостом и опять погружался в сон.
А к зиме мальчик и старуха расстались: она переселялась в Наманган к своим каким-то цыганским сородичам. Она уезжала на крытой арбе,— вот до чего возросло ее богатство! Как плакала она, обнимая на прощанье маленького Насреддина!

В последний раз мальчик наполнил взор видом зверя, спящего в клетке на подушке,— и арба тронулась… Впоследствии, попав однажды в Шираз, на родину великого Саади, Ходжа Насреддин (к этому времени уже — Ходжа Насреддин!) услышал вдруг на базаре зычные крики глашатая:
«Зверь, именуемый кот! Зверь, сидящий в клетке!» С волнением в сердце он поспешил на эти крики и на площади увидел палатку. У входа сидела молодая цыганка — веселая, красивая, в серьгах и бусах; перед ней блестел начищенный медный поднос для денег.

А напротив, с другой стороны входа, дремала старуха, уже совсем-совсем дряхлая, перешедшая ту грань земного бытия, за которой для человека сон и явь сливаются неразлучимо… Ходжа Насреддин бросил на поднос большую серебряную рупию — нарочно, чтобы подольше задержаться перед красивой цыганкой, пока она будет набирать сдачи. Она, конечно, все это сразу поняла и набирала сдачи не спеша, медной мелочью, скромно затенив глаза бархатными ресницами, но выдавая себя улыбкой, мерцавшей на розовых свежих губах.
Ходжа Насреддин вошел в палатку и увидел кота — удивительно! — того же самого, одряхлевшего, как и старуха. Ходжа Насреддин поманил кота,— он не отозвался, не услышал: верно, оглох от старости.
Выйдя с другой стороны палатки, Ходжа Насреддин опять вернулся ко входу. Молодая цыганка подумала — ради нее, и откровенно засмеялась, блестя зубами.
Но к ее великой досаде, недоумению и даже негодованию, Ходжа Насреддин предпочел беседу со старухой. Он склонился к старухе и тихо сказал:

— Здравствуй, бабушка; вспомни Бухару, вспомни базарного мальчика по имени Насреддин…
Старуха встрепенулась, на ее лице мелькнул мгновенный свет, она задохнулась, тихо вскрикнула и вся подалась вперед, ловя дрожащими руками воздух. Но Ходжа Насреддин уже уходил, говоря себе: «Пусть это будет для нее летучий отзвук минувшего, мимолетное, легкое сновидение — перед тем вечным сном, который скоро сомкнет ее очи…»

Он оглянулся: с таруха все еще не пришла в себя и все ловила, обнимала дрожащими руками воздух, а молодая — в безмерном удивлении, в тревоге — кидала быстрые взгляды то на старуху, то на толпу, в которой исчез странный посетитель. Он больше не оглядывался, и базар растворил его в своем пестром многошумном кипении…

Зверь именуемый кот: 2 комментария

  1. на долго мне запомниться: «Зверь, именуемый Кот!» теперь и я прочитаю эту повесть. спасибо Ксюша!

  2. Ксения,такое ощущение,что мы дышим одним воздухом,-читаем одни и те же книги!я читала это в инет на каком-то сайте
    времена меняются,а люди… 🙄

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*